Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,
Не проси об этом счастье, отравляющем миры,
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
Что такое тёмный ужас начинателя игры!
 
Тот, кто взял её однажды в повелительные руки,
У того исчез навеки безмятежный свет очей.
Духи ада любят слушать эти царственные звуки,
Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.
 
Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,
Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,
И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,
И когда пылает запад, и когда горит восток.
 
Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье,
И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, -
Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленье
В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь.
 
Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело,
В очи глянет запоздалый, но властительный испуг.
И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело,
И невеста зарыдает, и задумается друг.
 
Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!
Но я вижу - ты смеёшься, эти взоры - два луча.
На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ
И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!

Этим стихотворением Н. Гумилев открывает сборник «Жемчуга» посвящённый В. Брюсову. В нем столько энергии, что даже не успеваешь пережить весь страх и всю радость, которую приносит «волшебная скрипка». Всё смешивается кучей, и норовит прервать дыхание.
 
Как будто двумя руками написано, двумя душами. Одна выражает то блаженство, которое дарит рождающееся в твоих руках искусство, вторая дышит адом и страхом. Ты попадаешь в ловушку, из которой не выбраться. С первых строк тебе предлагают отказаться - немыслимая вещь - от счастья. «Не проси об этом счастье» - почему? На тебя немного озадачивающе действует «отравляющем миры», но всё же первое впечатление выражено и заражено в слове «счастье». Мышеловка ещё не захлопнулась, но нам уже понравилась приманка.
 
Оттягивая время и заманивая всё глубже и глубже, тебе твердят: «ты не знаешь, ты не знаешь», - и в тебе просыпается Фауст, желающий познать. А в следующей строке совсем другой приём - скрытая лесть. Чьи же, как не твои руки названы повелительными?
 
«У того ИСЧЕЗ на веки БЕЗМЯТЕЖНЫЙ свет очей» - лед и пламень!
 
В четвёртой и пятой строфах вторая душа берёт верх, здесь доходит до того, что испуг надевает смертный саван на твое тело, приводит к точке, бросает на дорогу, которая ведёт к блаженству, славе под лапы зверей, готовых растерзать.
 
Но тебя обманули! Ещё не поставлена последняя точка. Ещё можно «дальше». И уже не смотря на отсутствие какого-то ни было веселья и намеков на счастье, ты не хочешь выйти из этой ловушки, ты даже с радостью пройдешь этот путь снова. Снова замерзнешь от испуга, приготовишься к смерти и ... рассмеёшься, но всё же в итоге погибнешь славной - страшной смертью.
 
Сбивающимся, неимоверно длиннющим, восьми стопным хореем тебя завораживает Гумилев. Раскачивает ритм пиррихиями, по два-три на строчку, однородными членами (этим струнам - звонким струнам, биться - виться, и под солнцем - и под вьюгой - под... буруном). Однородные члены натягивают напряжение. Гумилев баюкает своим стихом: к себе - от себя, испуг - блаженство, счастье - несчастье. И как в детстве на качелях замираешь, летя вниз, и улыбаешься, поднимаясь высоко над землёй.
 
До последнего момента, до самой развязки, тебя обвиняют в том, что «ты не знаешь», что «ты устанешь», что «ты не сможешь», а потом, покорившись твоей улыбке, с легкостью отдают дар, который должен попасть только в руки достойного. Ты выдержал посвящение, прошел испытание на страх, чего ещё боятся твоему учителю? Ему остаётся только пожелать тебе погибнуть, т.е. дойти до одного единственно возможного конца для поэта.